britva: (Volf)
Пять утра, за окном ещё ночные сумерки. Я говорю что пора вставать на работу ведь сегодня воскресенье. Меня успокаивают, ведь сегодня вторник и можно спать дальше. Но сон уже ушёл. Одеваю шорты, сандали и иду гулять с собакой. На улице зябко и утренний туман. Собака неторопливо нюхает клёны и идёт по заячему следу. Спустя какое-то время мне это надоедает и мы возвращаемся домой. Завариваю зелёный чай, делаю тосты и плюхаюсь в кресло на балконе. Рассвет вступает в свои права и тонкой дымкой подсвечивает холмы на квебекской сотроне. Звенящая тишина которую скоро нарушит дневная суета. Дома нечего делать, сажусь на велосипед и еду через парки и поля, в воздухе стоит прелый запах скошенной травы и спелых яблок. Адреналин поступает в кровь, вызывая мурашки по всему телу. Обгоняю девушек едущих на велосипедах в такую рань. Ветер шумит в ушах, дыхание не поспевает за мышцами и в глазах начинает темнеть, исчезают звуки и запахи, в голове лишь одна мысль куда я так стремлюсь попасть. Взлетаю на широченный мост, проезжаю его и съезжаю в парк вдоль набережной. Дыхание возвращается ко мне. Капли пота падают на шорты и взрываются тёмными кляксами на асфальте, уносясь прочь. Ещё один мост. Останавливаюсь около него, срываю одежду и бросаюсь в реку. Миллионы холодных игл вонзаются в тело, время останавливается вместе с дыханием и кажется что наконец прибыл куда так стремился, к концу вечности. Наконец наваждение исчезает. Выскакиваю из воды на камень, отряхиваюсь как собака, одеваю обратно шорты и мчу дальше на велосипеде вдоль реки. Солнце поднимается над горизонтом и наступает новый день.
britva: (Volf)
Когда я жил в Оттаве совсем один то мне совершенно нечего было делать по вечерам и в пятницу я традиционно топал в ирландский паб на Ридоу стрит, брал местное так себе пиво по $8 за пинту и слушал живьём местные блюзбанды. Под конец вечера я садился в 16 автобус, который удачно останавливался прямо у выхода, и ехал по запутанным улочкам сквозь ночь и метель к себе домой. Тоска и пиво соревновались во мне за мои чувства, как всегда побеждали сигареты.

britva: (Volf)
Если выйти в ночной тиши то время остановится пока не погаснет сигарета. Мысли медленно и неторопливо уплывают вместе с дымом. Старая деревянная скамья как земная твердь, звёзды тихо качаются в небе и собака спит у твоих ног. И пока ты один в ночи мир принадлежит только тебе и никому более.
britva: (Volf)
Местная радиостанция играет рок, сменяющийся тягучими, бесконечными блюзами под стать онтарийским дорогам, протянувшимся на тысячу миль с востока на запад и с севера на юг. Новенький форд уверенно мчится по транс-канадскому шоссе, взлетает на холмы и погружается в долину, петляет у самой кромки болот, дикой тайги и гранитных скал. Серая, неуютная природа после недавней зимы, голые деревья и чёрная застывшая после недавнего наводнения вода. Нет городов, редкие фермы да автозаправки лишь подчёркивают безлюдье здешних мест. Мы едем на восток, вечер, позади нас закат а впереди темнеющее графитовое небо, облака словно нарисованны простым картандашом, ясно и отчётливо, только художник забыл добавить краски. Вместе с облаками и редким дождём незаметно подкрадывается темнота. Справа медленно уплывают назад огромные траки, которые мы непрерыбно обгоняем, подсвеченные разноцветными огнями как рождественская ёлка. Лишь их силуэт угадывается в густых сумерках. Впереди поворот, вспыхивает на полнеба указатель на USA bridge and thousand islands но нам туда не надо, мы продолжаем движение на северо-восток. Музыка и дорога усыпляют и я проваливаюсь в сон, в котором продолжают кружиться и проплывать мимо меня огни под звуки гитары и монотонного пения.
britva: (Volf)
Середина жаркого лета, мне 13 лет и я еду на месяц с отцом в в экспедицию. Где-то далеко в горах, в самой вышине стоит Орто-Токойское водохранилище. Долгая дорога по серантину, хмурые гранитные склоны и шум белой от брызг реки глубоко в пропасти, холодок бежит по спине когда смотришь на стометровый обрыв у смых колёс. Наконец мы на месте. Распаковываем оборудование, ставим палатки и неторопливая экспедиционная жизнь налаживается. Обжигающее высокогорное июльское солнце и изморозь по утрам. В реке ледяная вода но мы мужественно плаваем до судорог и выскакиваем на расскалёный песок и падаем в горячую нирвану, только солнце просвечивает сквозь зажмуренные веки и бешенный стук собственного сердца в ушах. И одуряющий запах вездесущей полыни и облепихи да жужжание диких пчёл окружают нас. По выходным мы мотаемся на старом экспедиционном рафике в Рыбачье, маленький городок на Исык-Куле, затерявшийся во времени и пыли, закупить еды и вяленного чебака. Эту мелкую рыбёшку можно есть бесконечно как семечки, запивая лимонадом или пивом. Всю дорогу играет кассетный магнитофон, большая редкость по тем временам. В основном слушаем записи Высоцкого, не то что бы я не слышал его раньше но эти записи точно не публикуются по радио и нет с ними пласттинок, с такими словами как Два красивых охранника повезли из Сибири в Сибирь. Мы ещё не знаем что он умрёт в один из этих дней во время летней олимпиады в СССР. Впрочем мы и за олимпиадой тоже не следим по причине абсолютно глухого места в горном ущелье, куда не достаёт никакой телевизионный сигнал. Даже сейчас, слыша эти песни, я ощущаю аромат и звуки того далёкого времени, словно весь смысл советской эпохи сконцетрирован в этих словах.


Чтец

Apr. 19th, 2017 03:32 am
britva: (Volf)
II

Никто не знал откуда и кода именно они появились. Их приход было ответом отчаянью, охватившему людей после разрушительной войны, когда слишком многие не вернулись или пропали без вести, а с отчяянием пропадало само желание жить дальше. И земля пустела, целые деревни зарастали бурьяном и лесом а небольшие города стояли как призраки и лишь в метрополии царила напоминющая лихорадку жизнь. И тогда они пришли, никто не знал их в лицо, где и когда именно они появятся на твоём пороге. Но они приходили в самый тяжёлый момент судьбы человека, и надежда робко, как ростки травы холодной весной взошла вновь и вернула людям веру в будущее. Они приходили и читали людям письма, те которые уже некому было прочесть ибо ни адресата ни отправителя давно не было в живых. Но письма терпеливо лежали перевязанные бечёвкой в сундуке, ящике стола или даже на чердаке. Люди боялись их выкидывать или сжечь, в этом был какой-то мистический, первобытный ужас, как ужас перед масками древних богов, требующих очередную жертву. И письма упрямо ждали когда их прочтут и снимут груз ожидания, год за годом, десятилетие за десятилетием. И пришли чтецы. Их появление прокатилось по стране как пламя пожара. Церковь их осуждала как идолопоклонство, власти боялись смуты и неповиновения, чиновники волновались за свой авторитет и богатство. Но кто их спрашивал когда вернулась надежда. Достаточно было дать объявление или обмолвиться соседям что тебе невмоготу больше хранить письма как приходил чтец. Раздавался стук в дверь или звон колокольчика если дом был достаточно побогат. На пороге мог оказаться глубокий старик или молодой юноша, внешне никогда нелья было предугадать кто именно появится перед тобой. Вежливо задавалось несколько вопросов и человек заходил. Он брал сухую стопку пожелтевшей бумаги, фотографии, иногда медальон с клоком волос на память, который заботливые матери украдкой срезали у своих сыновей уходивших навсегда, материнское сердце не ведает лжи в помыслах даже если предстоит расставание. Чтец запирался в доме и не выходил несколько дней, читал письма, вглядывался в лица и преображался в давно жившего человека, как внешне так и внутренне. Это было жестоко но это излечивало души людей от беспросветной тоски. Они вновь видели себя, своих детей, молодыми, полными сил, могли их спросить, выслушать или дать совет. Жизнь делала немыслимый кувырок вспять, растворяя годы разлуки и горя в небытии. Ещё несколько дней преобразившийся гость жил у приютившей его семьи, мог появится на городском рынке к удивлению знакомых или зайти в местный комиссариат и истребовать нужные документы - ведь пропавшие люди уходили в спешке, не закончив свои дела и тяжбы за наследство висели тяжким грузом. Иногда гость заходил в кабак к местным пропойцам, мог выпить там вина и рассказать пару историй из жизни. Никто не замечал подмены, это была великая игра в жизнь. Казалось человек внезапно находил своё место среди бесконечных скитаний. Кто-нибудь из посетителей мог обмолвится о другой семье, так же безнадёжно ждущей и тогда гость мрачнел лицом, разговор понемногу умолкал и он возвращался домой. Гость менялся изо дня в день и в конце концов вновь снова становился странником и уходил. Он терпеливо шёл к очередной семье не дождавшейся своего сына, брата или отца либо при случайной встрече передать сведения другому чтецу, который осмелится выпонить просьбу. Однажды произнесённая просьба всегда выполнялась, рано или поздно, но только один раз. И люди берегли этот момент, некоторые так и не решались, но у них была надежда, уверенность в завтрашнем дне.

ЧТЕЦ

Apr. 7th, 2017 01:05 pm
britva: (Volf)
I

Он шёл, постукивая палкой по пыльным улицам старого города. Мальчишки играли на обочине дороги а собаки лениво грелись на солнце так же как и сорок лет назад, когда он покинул это место. Или не он. Память медленно возвращалась к нему. Знакомый поворот, дом окрашенный всё в тот же охряный цвет, боже, где они до сих пор берут эти краски? Его окно! Оно раскрыто и ветер неторопливо перебирает дешёвыми занавесками, и цветок с геранью как и прежде грозится упасть на головы прохожм, но не падает. В этом есть что-то мистическое. Вход в дом, широкая деревянная дверь как всегда расрыта, ступенька вниз, полумрак внутри и знакомые с детства запахи. Он остановился, попытался вздохнуть полной грудью и погрузился в воспопоминания. Раздалась мелодия знакомой песни, популярная во времена даже не его детства а довоенного детства его родителей. Патефон с кованной ручкой чернеет на грубом столе сработанном пленными солдатами, бабушка бережно достаёт пластинку, заводит ручку и опускает изогнутую головку иглодержателя. Раздаётся шорох, треск и вдруг звучит музыка. Музыка серебрянными крыльями уносит его ввысь, в небо. Мелодия проникает в него и он видит всё молодыми глазами - яркие полосы солнечного света на деревянных полах, беленные стены, незатейливую мебель и портреты в рамках. Вот его дед молодой лейтенант в форме с перекошенным от контузии ртом, вот он сам с букетом астр первый раз пришёл в школу. Астры бабушка выращивала в саду и срезал к праздникам. До сих пор глядя на цветы он вспоминает её старчесские руки не знавшие никогда отдыха. Внезапно песня заканчивается и наступает тишина, слышно негромкое потрескивание деревянной лестницы и шорох листьев вишнёвого дерева, растущего у самого входа. Он ступает на деревянные ступени и начинает подниматься на второй этаж. Воспоминания всё глубже и глубже проникают в его сознание и с последней ступенькой он окончательно становится самим собой. И вспоминает своё имя, забытое, стёртое из памяти временем и событиями давно минувших дней. Он вернулся.
britva: (Volf)
Мои миры путешествуют со мной пока я жив. Подобно калейдоскопу, переворачивая их страницы можно увидеть движение, игру теней забытого времени, ощутиь запах и звуки ушедшей эпохи. Когда же я уйду эта книга уйдёт всместе со мной в прошлое, превратившись в памятник с пожелтевшими страницами.

Свет, серый, зимний, в перемежку с дождём. Влажное окно, снаружи капли дождя струятся по стеклу с тихим шорохом а изнутри стекают потёки тумана, вторя им вслед. И тогда можно увидеть кусочек неба, отразившегося в тёмных лужах. Зимой не бывает снега, только дожди. Нехотя одеваю комбинезон и резиновые сапоги и выхожу на лесницу, старую, деревянную, со скрипучими ступенями. На меня смотрит кованный сундук, анахронизм даже в те далёкие времена, наследство казачьего прошлого. Его хозяйке почти сто лет и скоро её не станет. Кажется в сундуке хранится её позабытая жизнь и тысячи историй, рассказаных ею по вечерам под звук цикад, когда мы сидели летом на лавочке во дворе. Всё погружалось в сумерки и Кавказские горы засыпали глубоким сном. Когда её муж, молчаливый старик, такой же старый как и она понял что пришла его пора то никому не сказал ни слова а ушёл в глубину сада, сел около вишнёвого дерева и уснул навсегда. С тех пор вишнёвые сады связанны у меня с телном и забвеньем. На поминках соседи, его друзья и родные вспоминали прошлое, как приходилось бросать свой дом, свою станицу и бежать куда глаза глядят, спасая свою жизнь. Я почти ничего не понимал во взрослых разговорах, ел кутью - рисовую кашу с изюмом и смотрел широко раскрыв глаза на диковинных для меня, городского мальчишки, приехавших станичников. В их потрескавшихся от труда под солнцем лицах не было скорьби или гнева, в них не было эмоций, только бесконечная усталось жаркого лета. И шопот стрекоз накрывали нас, и и дуновение ветра шелестело вышитой скатертью, которую впервые на моей памяти достали из кованного сундука, сундука с подарками на день смерти. Воспоминание отпустило и ушло, так же неожиданно как и появилось. Спускаюсь по леснице, обхожу полуслепую домовую собаку и выхожу на улицу под дождь. Теперь капли дождя стекают не по окну а по мне, пахнет влагой и прелыми листьями облетевшими с высокого тополя, чей ствол не обхватить и втроём. Весь двор укрыт жёлтыми листьями, они ещё не успели почернеть и влажно блестят, шелестят под ногами, прилипая к сапогам. Можно представить себя первобытным человеком, выступившим на охоту и что бы не привлекать к себе внимания покрывшего себя охрой и пучками травы. Зимний лес с голыми деревьями и туманом проступает сквозь город и окружает меня, уводит за руку прочь от воспоминаний.
britva: (Volf)
Два самых ярких воспоминания из детства - на улице +40, пыль, жара и мы мальчишки опустили ноги в арык с жёлтой, прохладной водой. Второе - нам постоянно хочется жрать, мы едим горькие, кислые незрелые фрукты с деревьев и тащим арбуз с ближайшей бахчи и едим его прямо у дороги. Как мы не умерли от дизентерии или холлеры до сих пор удивляюсь.
britva: (Volf)
Такие историии рождаются внезапно и вспыхнув пролетают как метеор, погаснув в ночи. Но загадав при этом желание можно вспомнить о нём много лет спустя, когда события невольно возвернут нас в прошлое. И тогда рождается рассказ, повесть или целый роман. Он может быть грубым, не нравится манерой письма или сюжетом но одно в нём должно быть безупречным - он должен быть естественным как дыхание. Если в повествовани нет жизни то как ни ухищряйся будешь видеть декорации нарисованные на холсте а не великую пьесу жизни. Фальшь услышанного порождает вибрации прошлого и падающая звезда возраждается вновь.

Холодное, серое небо, старый ленинградский трамвай плывёт как ледокол во льдах и снегах северной зимы. Редкие пассажиры освещены жёлтыми светильниками, их лица кажутся восковыми при свете хмурого дня. Мы совсем продрогли на остановке и когда подъехавший вагон распахнул двери быстро взбежали по ступенькам, выбрали жёсткое сиденье под которым грела печка и устроились около окна. Если подуть на заиндевевшее стекло то появится окошко как в проруби. Через окно можно смотреть на мир как в илюминаторе корабля - видишь загадочную жизнь, там холод, синева и зимняя тишь а у нас жёлтые как солнце лампы, грохот колёс и тепло, тепло так что глаза слипаются и кажется что мы попали в лето. Ты сидишь на моих коленях, смотришь в окошко - полынью и водишь детским пальчиком по льду, рисуя узоры. Я наконец согрелся и нет никаких сил делать замечание, ты рисуешь дальше и весело смеёшься. Трамвай едет медленно, нам ехать почти час, час полного безделья и всепоглощающей лени. Внезапно на остановке входит молодая женщина с девочкой такого же возраста как ты, садятся напротив нас. Девочке что-то не нравится, может она замёрзла как и мы и она плачет, плачет прямо в ухо своей маме. Плачет так громко что с меня мгновенно слетает дремота и зимний день исчезает в чужих эмоциях. Женщина пытается обнять и успокоить девочку но это не помогает. Тянутся бесконечные остановки, у женщины из глаз начинают литься слёзы, и люди стыдливо отворачивают свои лица. Ты широко распахнула глаза, пытаясь понять происходящее. Кажется время остановилось. Внезапно они выходят. В вагоне повисла тишина, нарушаемая лишь стуком колёс. Кажется к тишине можно прикоснуться руками. Ты больше не рисуешь пальчиком по стеклу а мне больше не снится лето. Домой мы идём молча, взявшись за руки.
britva: (Volf)
Сейчас зима, метр снега и пришлось сменить велосипед на автобус. От нечего делать набрал кучу учебников и учу английский пока еду в университет. Сажусь сзади где высокие сиденья и никому не мешаю. Там хороший обзор и в перерыве люблю наблюдать за людьми. Westbooro station, последняя на нашем направлении которую ещё не прикончило строительство оттавского метро. Заходит молодая девушка лет 25, садится передо мной, достаёт множетсво вещей из сумки - айфон, электронную книжку, помаду, тени. Долго приводит себя в порядок, попутно щёлкая по экрану длинными ноготками, выкрашенными в цвет неба, потом занимается ресницами, читает книжку, опять поправляет ресницы, вытаскивая невидимую соринку. Английй текст, современная новелла, видно что электронной книжкой постоянно пользуются, потёртые кнопочки и обложка. А ещё говорят что молодые люди перестали читать. В конце концов девушка заканчивает прихорашиваться, прячет всю косметику в сумку и углубляется в чтение. Автобус мчит по зимним серым улицам, хмурые люди равнодушно проходят мимо нас.
britva: (Volf)
В начале 90-х наша фирма в Питере держала офис на улице Гоголя. Из окна виднелся старый город и мраморная табличка что в доме напротив извещала, что здесь 25 октября 1893 года скончался Пётр Ильич Чайковский. И я ещё размышлял что скоро будет сто лет со дня смерти великого композитора. Помимо разработок программ наша фирма занималась всякими продажами и кто-то из родственников или друзей владельцев привёз в подарок галоновую бутыль виски, трхёхгранную, кажется Grant, такого янтарного цвета, очень резкого вкуса и запаха. Все пригубили но пить не стали. И только приезжавшие изредка "братки", про которых писал Лимонов - мужчины с затылками бритыми, с запахом папирос дешёвых, наливали себе по стаканчику, выпивали, морщились, и со словами мол водка наше всё оставляли бутыль в покое и уезжали по своим делам. А я смотрел на дождь за окном и думал что в раньше в городе жил Чайковский а теперь люди живут сегодняшним днём и не знают что их ждёт завтра.
britva: (Volf)
Я теперь знаю что надо, что бы посыпались искры из глаз. Надо что бы девушка, за которой ты ухаживал в 20 лет погладила тебе спинку и проникновенно спросила, - что сегодня будем пить? И ты отвечаешь словно из глубины, - красное, сухое, Каберне! Народ дружно соглашается и наваждение исчезает как мираж.

I

Aug. 5th, 2016 09:51 pm
britva: (Volf)
Душный августовкий вечер, жара накрыла город и сделала его жителей раздражительными до мелочей, В каждом встречном мерещился если не враг то подозрительный прохожий, неизвестно зачем оказавшийся на моём пути. Наконец добираюсь до облупившеся двери в мой апартмент, со второй попытки нахожу нужный ключ и открываю дверь. Внутри тишина и запах застоявшегося дыма вперемежку с запахом старых газет и пыли. Пыль покрыла пол, мелькает мысль что надо бы убраться и так же исчезает в никуда. Ставлю пакет с едой на пол и иду мыть руки, прохладная вода дарит на мгновение ощущение новизны и свободы, так всегда происходит в жаркие дни как в далёком детстве, когда стоило уличному мальчишке сунуть голову под холодные струи из ближайшей колонки на углу и вместо ощущения жаркого липкого лета появлялся запах моря и прохлады. Забираю пакет с едой и ставлю его в холодильник, там ничего интересного и может подождать до утра. Исключение лишь пачка кофе, сигареты и маленькая бутылочка дешёвого виски. Виски дешевле водки а денег совсем нет. Но без виски совсем плохо и не дотянуть до утра. Глоток обжигающей жидкости возвращает к действительности. Включаю кофеварку, аромат кофе заглушет убогую действительность и можо начинать редактировать рукопись. Дело движется медленно, корректура, убрать повторы, ссылки, время летит незаметно, наступает полночь и на улице стихает последний шум от случайных прохожих. Я задумался и с сигареты пепел падает на клавиатуру. Аккуратно сдуваю на пол и продолжаю писать, ещё глоток виски, боже, из чего его делают. Надо пить осторожно что бы не потерять связь с действительностью и закончить статью. Всё, слишком поздно, остальная корректура будет завтра. Иду на балкон, допиваю алкоголь и смотрю в ночь. Жаркий ветер обнимает меня не принося прохлады, мысли оборачиваются внутрь сознания и уносят в прошлое, калейдоскоп, годы пролетают за мгновения, если чуточку задержать внимание то можно увидеть то что давно забыл и оставил в прошлом. И наступает новый день, солнце светит в глаза и ничего не видно из под зажмуренных век.
britva: (Volf)
Полночь, на термометре 90 фаренгейт. В темноте тихо шуршит вентилятор, строчки кода заполняют таблицу и скоро можно будет сделать новый рассчёт, возможно это приведёт к открытию, кто знает. За окном слышно невнятное бормотание и сладковатый запах марихуаны наполняет воздух. Не спится, перерыв, на балконе заметно прохладнее. Дым сигареты поднимается тонкой струйкой в неподвижный воздух, смешивается с острым запахом цветущих флоксов а холодный кофе лишь подчёркивает аромат ночи. Ещё несколько часов, наступит рассвет и можно будет упасть в глубокие объятия сна без сновидений. Kак будто сознание накрывает огромной тёмной волной, и ты уже ничего не чувствуешь, только стук собственного сердца. Мир волшебным образом провернётся вокруг своей оси и наступит новый день.
britva: (Volf)
Река обрушивается с гор кристально чистым, изумрудным потоком, подхватывает приток полный глины и не смешиваясь течёт через долину, уходя вглубь чередующихся степей и болот. Вдоль реки растут ивы, заросли облепихи и цветут травы, гудение стрекоз и пчёл. В полдень ветер замирает и расползается марево, скрывающее в дымке горы и солце. Небо становится блеклым, стихают звуки, утомлённые люди уходят с полей на сиесту. И только река с тихим шорохом продолжает нести свои воды. Мы идём к реке, отбрасываем все приличия и кидаем нашу одежду в пыль. Мы похожи на черепах, наши спины черны от загара а животы девственно белые, потому что мы греемся в песке отвернувшись от солнца и никак иначе. Но в такую жару загорать нет желания, мы раздвигаем заросли острого камыша и прыгаем в воду. Друг с младшей сестрой уже плывут а я не прыгаю, потому что не умею плавать. Каждый раз как я вступаю в воду мне кажется что меня унесёт течение на самую середину где я и сгину на границе светлых и тёмных вод. Друг терпеливо обясняет мне снова и снова, но ничего не выходит. Тогда я закрываю глаза и делаю шаг, ложусь на спину. Внезапно меня подхватывает вода и несёт, как мать несёт дитя в люльку, напевая песню своими плещущимися волнами. Непередаваемые ощущения, как будто я научился не плыть а летать. Сквозь закрытые веки виднеется белое небо с перемежающимися ветвями ив. Тонкие ветки касаются моего лица тысячами зелёных рук. Я плыву через малахитувую пещеру, укрытый деревьями, становится совсем темно. Приближается мост, надо успеть выбраться что бы не попасть в водоворот. Вода удивительно легко относит меня к крайней протоке и оставляет на мелководье. Подбегает друг, волнуется и смеётся. Ему показалось что меня унесло течением и он побежал вдоль берега что бы увидеть меня. Подходит и его сестра, такая же рыжая, как будто её волосы окунули в красную глину с охрой и щедро брызнули на лицо веснушек, обнимает меня. От неё пахнет молоком и какой-то немецкой едой, странный, непривычный запах. Я прислушиваюсь к своим ощущениям, мне этот запах нравится. Я помню как мы с другом по очереди качали её колыбель когда она только родилась, и мне кажется что она пахла точно также, домом и молоком. Мы бежим обратно, по щиколотку в дорожной пыли. Лето звенит струной. Ничто не нарушает окружающий покой, только дикая природа и далёкие поля окружают нас. Скоро сюда вторгнется город, плоложат шоссе, выстроят дома и заводы а вокруг реки сохранят узкую полосу ив и камышей, где мы будем нешпеша прогуливаться с девушками по набережной, подметая асфальт модными джинсами с бахрамой.

***

May. 12th, 2016 09:17 pm
britva: (Volf)
Внезапно после зимы накатила жара и река обмелела, обнажив своё древнее русло. Подобно хребету доисторического чудовища, проползшего через город и умершего милионы лет назад, выступили, вставшие на дыбы, белы плиты. Они сверкали подобно снежным вершинам, сахарно белые, с заострёнными краями, которые так и не смогла сгладить вода. Умолкли звуки, безумное солнце застыло в вышине и словно дыхание смерти окатило всё вокруг.
britva: (Volf)
Лето, солнце встаёт в четыре утра и светит до глубокого вечера. У нас каникулы, хмурые родители уходят по своим делам, оставляя нас одних и даря нам свободу. Медленно, ближе к полудню накатывает жара, покрывая всё пылью и звоном цикад. Над немощёнными улицами поднимаестя марево и золотые столбы из пыли после редких машин. Ты приходишь и осторожно стучишь в дверь, как будто проверяя, не откроется ли она сама по себе. Я открываю засов и запускаю тебя в прохладу, дом всё ещё не прогрелся после ночных ветров, спустившихся в долину с гор. Мы болтаем ни о чём и смотрим книги. Но дома скучно, не для того нам подарили лето что бы проводить его в тиши библиотек. Мы берём велосипед и едем на нём вдвоеём, как раньше говорили - на рамке, старая забава подростков и взрослых. Делимся последними историями, ты читаешь мне смешные, неприличные стихи, смеёшься что не слышно ничего вокруг. Город как буд-то вымер, полуденная тишина и солнце заливают его, мелькают заборы, переулки, гулкий стук колёс о дощатый мост над широкой рекой, несущей холодные воды принесённые с гор и уносимые в далёкие азиатские степи. Горький, пьянящие запахи полыни сливается с запахом твоих волос и щекочет мои ноздри. Подъезжаем к водокачке, огромный столб где заправляют поливальные машины что бы хоть как-то убрать пыль и омыть город. Но сейчас обед и никого нет на месте. Мы подбегаем к трубе, кладём под неё велосипед и вдвоём поворачиваем огромную задвижку, рассчитанную под руки взрослого человека. На нас опускается водопад кристально чистой, холодной артезианской воды. Мы стоим замерев от удовольствия неожиданной прохлады, мириады брызг покрывают нас с головой, отделяя от города, лета и окружающей действительности. Солнце пробивается к нам радугой свозь бызги воды, неожиданный поцелуй и так же внезапно всё исчезает оставляя ощущение зыбкости и волшебства. Мы уже достаточно большие что бы не верить в сказки, но всё ещё недостаточно взрослые что бы спорить с устоявшимся порядком. Седые, укрытые снегом горы Тянь Шаня смеются, глядя на нас, и кидают кости, гадая нашу судьбу. Кости катятся по склону, подскакивая и развортачивась причудливым узором жизни. Выпадает скорое расставание, твои родители продадут дом, уедут, заберя тебя с собой, и ты исчезнешь из моей жизни навсегда. Но мы ещё не знаем об этом. Лето, водопад и стремление к жизни по прежнему окружают нас.
britva: (Volf)

Сон и ветер, снега сонм
Март-Апрель заходят в дом
Через сад, через холмы
Через море тишины


Очень холодно и ветренно, пустое выцветшее небо, ледники неохотно отступают, оставляя после себя пожухлую траву. Внезапно небо хмурится, налетает порыв ветра, принося с собой капли дождя, переходящие в крупные снежные хлопья. Темнеет, одинокий ночной автобус подобно кораблю несёт меня через Оттаву. Снег продолжает медленно и печально укутывать далёкий квебекский лес за рекой, почерневшее небо и узкую, петляющую вдоль берега дорогу. Нажимаю клавишу случайной песни, раздаётся голос Офры Хазы. Израиль внезапно постучался в моё сердце.
britva: (Volf)
Раннее утро, автобус едет по заснеженной Оттаве, Slater street, проезжает мимо парламента. Но люди с утра хмурые, не замечают окружающей красоты и погружены в собственные мысли, торопливо пролистывают новости на телефоне и спешат на службу. На передней площадке стоит молодая, красивая женщина в модном платье и накинутом клетчатом пальто и треплет вихры сидящему перед ней мальчику лет восьми. На нём надета тёплая зимняя куртка, такие же штаны и прорезиненные ботинки для снега, на коленке дырка от упражнений на горке в школе. Он ещё не дорос до подросткового бунта, когда в десять лет перестают носить тёплые штаны и шапку даже в 30 градусный мороз, но уже явно пробует силы в отстаивании своей независимости, его вихры так и торчат во все стороны. Женщина продолжает говорить с ним по французски, перебирает волосы, ни на минуту не отводит от него глаз, склоняется над ним, мальчик что-то шепчет ей на ухо. Внезапно женщина приседает перед ним, береёт его руки в свои и продолжает говорить, что-то объясняет как буд-то просит прощение. Мимо проходят люди, как река обтекая их, время остановилось. Глаза женщины полны любви и глубокого сожаления. Внезапно она встает, делает шаг назад, всё ещё не в состоянии оторвать от мальчика взгляд, берёт дамскую сумочку и медленно выходит. Мальчик остаётся в автобусе и едет дальше, взгляд его неподвижен, он погружен в собственные мысли. Автобус лихо проезжает мимо Rideau centre и кампуса университета где почти все пассажиры, в основном молодые студенты, выходят. Скоростная магистраль, ещё десять минут и автобус подъезжает к французскому коледжу Lycée Claudel. Мальчик достаёт из рюкзака шапку с британским юнион джеком и всё так же погружённый в собственные мысли выходит в стелящийся над снегом туман.
Page generated Sep. 23rd, 2017 07:59 pm
Powered by Dreamwidth Studios